Как не есть людей



Выражение «есть людей» означает восприятие не только людей, а всего мира вокруг себя как места, которое существует для удовлетворения твоих желаний.

Когда святые отцы, в том числе преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, рассуждали о главных человеческих страстях и о смертных грехах, то наиопаснейшей, наиглавнейшей страстью называли чревоугодие. Почему?

Всем понятно, что человеку естественно любить вкусную пищу, не любить невкусную; понятно стремление приготовить изысканную еду, а не есть всякую бурду. И одним из наказаний для человека, в том числе в тюремном заключении, является баланда, которую ему выдают вместо нормальной человеческой пищи.

То есть хорошо питаться, есть вкусно для человека нормально. В этом нет чревоугодия, в этом нет ничего дурного. Чревоугодие – это когда ты ешь чрезмерно, когда еда становится чем-то главным в жизни и затмевает все остальные радости.

Но сразу возникает вопрос: неужели это так страшно? Неужели это можно серьезно считать самой опасной страстью человека, если существуют ненависть, блуд, гордыня, ложь, лицемерие и так далее, и тому подобное?

Под словом «чревоугодие» в христианстве понимается не только и не столько отношение к вкусной и здоровой пище, сколько отношение к миру и пространству жизни, которое человека окружает. Если ты воспринимаешь мир вокруг себя как средство, которое ты поглощаешь, которым питаешься, и этот процесс пожирания мира, пожирания всего вокруг себя является для тебя основной жизненной функцией, — это страшный, ужасный порок.

Когда строжайшее взыскивают за каждый проступок с другого и постоянно оправдывают самого себя; когда ставят высочайшую планку для другого и снижают для себя – это и есть поедание людей.

Собственно говоря, проблема потребительского общества в большей части заключается в том, что человек существует как машина потребления пространства. Тогда всякий человек и всякая живая душа, находящаяся в окружении такого человека, рассматривается им как средство.

А великий Кант четко сказал: «Человек никогда не может быть средством, он может быть только целью». Когда для тебя человек становится средством, то тогда ты его и употребляешь в свое удовольствие. А потом выплевываешь от него косточки какие-нибудь. Иногда что-то в зубах застревает.

Отзвуки такого людоедского отношения к миру и ближнему можно услышать и в выражениях вроде «она мне всю жизнь заела».

Когда строжайшее взыскивают за каждый проступок с другого человека и постоянно оправдывают самого себя; когда ставят высочайшую планку для другого и снижают для себя – это и есть поедание людей.

Это касается и отношений в семье (супругов друг к другу, родителей и детей), и отношения к работе, отношения к друзьям, и отношения человека к Церкви, и отношения к любому пространству. «Вот ты такой, ты сякой. Ты такая, ты сякая». Человек не видит себя, но зорко видит другого, выискивает недостатки в другом, потому что так приятнее чувствовать себя невинным и безответным.

Человек не должен ставить какую-то высокую планку для других, даже если он ставит высокую планку себе. Надо всегда поступать по любви, потому что человек все-таки призван любить ближнего, как самого себя, а не требовать с ближнего. Планку надо занижать для другого, завышая ее для себя.

Здесь вспоминается случай из патерика. Один монах, который, видимо, ставил такие высокие планки для себя и для других, обращается к старцу: «Отче, что мне делать, если я увижу брата моего, спящего за бдением. Не дать ли мне ему пинка?». Авва ему отвечает: «Если бы я увидел другого брата, спящего за бдением, я положил бы его голову себе на колени и покоил бы его».

Таких историй в патерике очень много. Это одна из самых прекрасных книг, которую хорошо читать во время любого поста. Она смягчает сердце, задает верный тон душе.

Нередко можно услышать мнение, что самоукоры, самопопреки – это очень смиренно, и вообще единственно подобающее христианину отношение к самому себе. Но к здоровой духовной жизни это не имеет никакого отношения.

Бесконечное самоедство, самопопрекание, отношение к себе как к «убогому», который не признает за собой никакой ответственности, а живет только чувством вины, — без всякого сомнения вещь духовно опасная. Самоедство – болезнь души.

Самоедство не имеет отношения к смирению в его истинном смысле. Есть, как говорят, смиренномудрие, а есть смиреннословие. Самоедство и смиреннословие наблюдается тогда, когда человек пытается за маской смирения (не всегда осознанной) прятать свое нежелание жить в свободе, свое нежелание жить ответственно, как-то вот действовать, меняться.

Кстати, есть отличный маркер для проверки себя: если вы самоедствуете, попрекаете сами себя, и вдруг вам кто-то со стороны говорит то же самое, и вы этот упрек, совершенно согласившись сердцем, примите, – это будет и правда смирение. Но если вы только самому себе разрешаете себя упрекать, а если кто-то попробует сказать вам то же самое, вы взрываетесь – вы обычный самоед-смиреннослов.

Обычное самоедство – это огромное недоверие Богу, потому что человек никак не может понять, поверить, что Бог любит его таким, какой он есть. А человек пытается быть тем, кем он не является. Он пытается из себя что-то выкаблучивать, пытается придумать для себя какую-то особую маску, в которой он мог бы быть принят. Человеку страшно быть самим собой. И все это самопоедание происходит потому, что человеку никак не удается стать лучше, и он так самооправдывается.

А когда эта маска слетает, когда человек оказывается в глазах других не тем, кем хочет представиться, тогда он испытывает чувство сильной досады. Чувство досады совсем не похоже на чувство покаяния. Чувство досады — это чувство уязвленной гордыни. И именно поэтому человек начинает себя поедать. И так – по кругу, вместо того, чтобы остановиться, признать свою немощь и начать движение от себя недостойного к такому себе, каким тебя задумал Господь.

Человеку нельзя позволять «есть» себя и другим людям. Человек не должен быть объектом для манипуляций. И вообще человек не должен соглашаться с тем, что он объект, с тем, что его используют, с тем, что его унижают, с тем, что его постоянно терроризируют. В этом нет никакого смирения. Надо уметь это пресекать, уходить от этих отношений. Уходить умело, с достоинством, не озлобляясь.

Надо уметь сопротивляться. Это то, что мы, по большому счету, не умеем. Мы сразу впадаем в ненависть, противостояние, злобу, вражду, войну, а вот сопротивляться по-хорошему, по-доброму, с достоинством мы пока не научились. Это очень важная христианская наука.

С вашего позволения, я приведу еще одну цитату из патерика: «Брат пришел к авве Пимену и при некоторых тут бывших хвалил одного брата за то, что он ненавидит зло. «А что значит ненавидеть зло?» — спросил у него авва Пимен. Брат смутился и не нашел, что ответить. Потом встал, поклонился старцу и говорит: «Скажи мне, что есть ненависть к злу?» Старец отвечал: «Ненависть к злу — это если кто возненавидел свои грехи, а ближнего своего почитает праведным».

Людоедству надо сопротивляться. Не впадать в ненависть, противостояние, злобу, вражду, войну, а сопротивляться по-хорошему, по-доброму, с достоинством.

Остановиться на пути поедания мира человеку всегда может помочь Евангелие. Когда человек открывает для себя слова Христа, когда начинает по-настоящему искать в Евангелии голос Божий, обращенный к нему лично, когда человек вдруг, совершенно неожиданно для себя, на какой-то евангельской притче или истории, или на каком-то слове Христовом вдруг ощутит, что сердце его сжалось оттого, что эти слова – про него. А все Евангелие – про каждого из нас, просто это надо научиться слышать.

А когда человек отстраненно читает Евангелие, как некое домашнее правило, упражнение в Священном писании, то он не воспринимает Слово Божие как личное обращение. Он может разобрать Евангелие на цитаты, или какие-то понятия перетолковать в удобном для себя контексте.

Перетолковывали слова закона книжники и фарисеи для себя, пытались найти лазейку. Именно законник перед Христом озвучил самое важное, самое главное, что потом стало центром евангельской главной заповеди: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всеми мыслями твоими, всеми помышлениями твоими» и ближнего своего как самого себя». Но тут же спросил: «А кто мой ближний?».