Главная » Страница настоятеля » Тайна примирения » Да будет слово ваше: "да, да", "нет,нет"

 

                                                                                           

Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх того, то от лукавого.

          (Мф.5,37)

Разве так должно исповедоваться? Мало прийти и сказать: «Я грешен», надо осознать отдельно каждое свое противозаконное действие или слово, или мысль, осознать греховность этого, сожалеть искренно, и, раскаявшись нелицемерно, сказать священнику; и тогда лишь отпущенный грех – развязан.

               Арх. Иоанн Сан-Францисский

Исповедь  существует в тех условиях, в каких существует Церковь, и развивается вместе с церковным сознанием. Во многих местах, в том числе  и  во многих храмах  Москвы, до сих пор  существует  практика общей исповеди,  хотя об этом очень много говорится, и даже Патриарх выступает против подобной формы исповеди.

Для истории Церкви общая исповедь – явление неизвестное. Она вошла в церковный обиход и даже в церковную традицию, как традиция  ложная: как существует, например, ложная традиция редко причащаться, так   существует и ложная традиция общей исповеди.

Говоря об  общей исповеди, мы вспоминаем наши  многолюдные храмы в тот период, когда не хватало ни храмов, ни священников. В большие праздники в церковь приходило так много людей, что невозможно было успеть всех поисповедовать, и совершалось некое действие, которое стали называть  общей исповедью. Обычно выходил священник в епитрахили с крестом и с Евангелием и  ко всем людям, которые пришли в храм, чтобы причаститься Святых Христовых Таин, обращался с проповедью, касающейся Таинства Покаяния. Он рассказывал людям о том,  что такое  исповедь, какие  люди грешные, о том, что  всем надо каяться, потому что без покаяния никто не может спастись и войти в Царствие Небесное, а потом говорил такие слова: «Сейчас я вам буду перечислять  грехи, а вы все  внутри себя кайтесь в них и говорите: грешен или грешна». И священник начинал читать длинный-длинный список грехов, начиная от первой заповеди и кончая последней. И все люди повторяли  вслед за священником слова покаяния в перечисленных грехах. После этого священник  покрывал всех епитрахилью, люди целовали крест и Евангелие и шли причащаться.

Такую форму исповеди приписывают святому Иоанну Кронштадтскому, называя его родоначальником общей исповеди. Действительно, святой праведный Иоанн Кронштадтский, своим пламенным словом  побуждал людей к покаянию. К нему на службу в кронштадтский Андреевский собор собиралось по пять-семь тысяч человек.   В храме просто страшно было находиться: настолько глубоко проникало его слово, настолько  реально было  чувство покаяния, что  люди не могли сдержаться,  вставали на колени,   громко  выкрикивали свои грехи, плакали, умоляли Бога о  пощаде.  Даже местные воры  пользовались этим и  во  время общей исповеди проникали в собор и срезали кошельки у людей, которые ничего не замечали  в момент своего глубочайшего покаяния. Это совершенно не было похоже на то, что под видом Таинства происходит в наших храмах.

Исповедь продолжалась несколько часов. Совершалось настоящее покаяние, очищение и изменение жизни, потому что люди видели присутствие святого, и  его личная святость  передавалась всем.  После этого они причащались из его рук. На такое был способен только святой Иоанн Кронштадтский.

Позднее общая исповедь вошла в наши храмы во времена гонений и войны. Священники находились в лагерях, и чтобы  добраться до действующих  храмов, которые были, в основном, маленькими, кладбищенскими, людям приходилось преодолевать огромные расстояния. Попасть на службу они могли, может быть, только несколько раз в год, скажем,  на Крещение или на Пасху.  И вот они собирались в храме, а там один старенький священник,  который только  что вышел из лагерей, который едва стоял ногах и  был не в силах исповедывать большое количество людей. И тогда стали прибегать к  общим исповедям. Время было такое тяжелое – время гонения на Церковь, и люди, которые жили тогда со Христом,  конечно,  переживали исповедь немного иначе, чем переживаем сейчас мы с вами. В те годы  подобная практика  имела свое оправдание.

 После войны храмы стали открываться, но священства  было очень мало. Об этом сейчас почти никто не говорит,  эта страничка почему-то  закрыта для  тех, кто описывает жизнь Церкви, а ведь  очень много священников, которые служили после войны, были обновленцами. Церковь по милосердию своему приняла  их  после принесения   покаяния и клятвы верности Церкви, часто формальных,  и они относились к уставу и  Таинствам  Церкви крайне небрежно и  вольнодумно. Уполномоченным по делам религии это было очень выгодно.

А затем наступил период новых гонений на Церковь, когда  Хрущев похвастался, что скоро покажет по телевизору  последнего попа.  Некоторые из обновленцев-священников публично отрекались от веры. Огромное количество храмов, открытых после войны, было закрыто и разрушено.  Мне рассказывал мой духовник,  как он служил в одном московском храме, очень богатом в те времена,  который никогда не закрывался, и где священником был бывший обновленец.  Совершив  Евхаристию он  не потреблял Святые Дары, а выливал их в умывальник.  Много таких  рассказов  я знаю, например, про батюшку, который любил в алтаре  пить чай  и есть пирожки с мясом.

 Из-за такого же ложного, равнодушного отношения укоренилась и общая исповедь. Приходили люди в храмы, которых и в это время было мало,  а их там   никто не  слушал, священник бормотал слова общей исповеди,  накрывал епитрахилью, люди шли к Чаше.  Так традиции причастия и исповеди были заложены  священниками – бывшими обновленцами, которые после  войны нанесли серьезный урон церковному  благочестию и вообще жизни Церкви.

 

*  *  *

Мое глубокое  убеждение, что общая исповедь не является Таинством. Если кто-то в этой  исповеди и получает отпущение и  разрешение грехов, то оно ничем  не отличается от того  покаяния, которое человек может принести наедине с Богом в своей келье.

Мы говорили, что в Исповеди, как Таинстве,  важно не только покаяние  человека перед Богом, но и свидетельство Церкви о его покаянии, поэтому разрешительные молитвы и покрывание епитрахилью при общей исповеди не имеют никакого сакрального значения. О чем же ты, священник, будешь с епитрахилью свидетельствовать, если не знаешь  этих людей: ни глубины их покаяния, ни грехов,  ни духовной жизни, ни плодов? Поэтому тут нет исповеди, Таинства нет. Есть призыв к самоукорению, есть призыв к тому, чтобы человек видел свои грехи,  даже есть призыв  к покаянию, а вот свидетельства  о покаянии  здесь нет. Священник не может свидетельствовать  за этих людей перед Богом,  от имени Бога простить и разрешить их грехи, потому что    не знает,  кто  к нему сейчас подходит, с каким грехом, что на душе у этого человека. Конечно,  иногда священник говорит:  «Те из вас, кто совершали убийства,  прелюбодеяния и аборты,   к причастию не подходите,  а  найдите время отдельно покаяться».   Но ведь не только это может отлучить человека от  общения с  Богом. А если человек не примерен? Есть такие вещи, которые необходимо высказать, а священнику  выслушать и дать им определенную оценку, иначе в этой  исповеди  вообще нет смысла.

Если  уж допускаешь человека до Причастия, не выслушав, так допускай по мере совести каждого. Скажи: «Вы можете причащаться сегодня, но исповеди не было.  Если вы  с сокрушенным сердцем приступаете ко Причастию, и ваша совесть не обличает вас, причащайтесь». Но не надо формальной исповеди.

 Общая исповедь искажает духовную жизнь людей, приучает их к формализму, не дает возможности  покаяться.  Подходит человек на исповедь и  говорит: «Во всем грешен». А когда  спрашиваешь: «В чем?» – оказывается, он и сам не знает. Мне приходилось служить в провинциальных храмах,  где люди всю жизнь  ходили в церковь, но были только на общих исповедях, и оказывается, что им нечего сказать о себе: они не знают своих грехов,   никогда в себя не заглядывали  и  просто  ждут, что священник  им что-то скажет,  а  они радостно  ответят: «Грешен». Прожили люди всю жизнь, ходили в церковь и так ни разу и не покаялись...

  Не разрешительной молитвой прощаются грехи. Кто-то из святых говорил, что бывает так:  священник  читает молитву:  «Прощаю и разрешаю…»,  а  Христос, который  невидимо стоит,   приемля исповедание,  говорит: « А Я не прощаю и не разрешаю».      

 

* * *

 

Исповедоваться лучше гласно. Для самого человека полезнее вслух произносить свои грехи, словесно отказываться от них.  Хотя Таинство все-таки зависит от внутреннего состояния человека.Можно просто подать записку  и по внутреннему своему состоянию  быть в этот момент совершенно адекватным написанным словам.А некоторые исповеди необходимо записать подробно. Например, подготовка к  кардинальной  исповеди  требует очень внимательной проверки своей совести. Надо помолиться, сосредоточиться, вспомнить всю свою жизнь и провести достаточно долгое время  в размышлениях над самим собой.  В этом трудном деле именно  письменная исповедь помогает   докопаться до причины греха и описать правильно, может быть даже кратко, для самого себя,   свое состояние. Это  приводит человека в  очень правильное внутреннее духовное расположение.

Письменные исповеди могут быть уместны и даже  полезны для человека, который только-только начинает свой покаянный путь, когда есть желание ничего  не забыть,  –  необходим план построения  своей исповеди. А некоторые грехи просто тяжело  высказывать вслух священнику, особенно для начинающего.

Иногда духовники просят записывать очень подробно в течение дня свои состояния,  а потом приносить их на исповедь. Но это больше связано с  монастырской исповедью, с откровением  помыслов послушника своему духовнику.

Но когда  письменную исповедь составляют люди, которые давно и  часто исповедуются,  это может стать серьезным препятствием для полноценной исповеди. Человек привычно   заполняет бумажку перечислением  своих  повседневных грехов, как  квитанцию в  химчистку, и в этом действии уже есть что-то не внутреннее, но внешнее.

Священнику это бывает удобно,  особенно при большом количестве исповедующихся, когда к нему стоит длинная очередь  и  нет возможности поговорить с каждым человеком. Конечно, легко взять в руки бумажку,  пробежать ее глазами, и   разорвав,  прочитать разрешительную молитву,  оставляя само таинство встречи с Богом и сердечное покаяние   на совести кающегося. Но понятно ли ему, что происходит с человеком? А в конце концов это  очень часто  приводит  к  привычке исповедоваться формально, чего быть ни в коем случае не должно. Поэтому для человека, который уже достаточно воцерковился и  часто исповедуется, конечно,  лучше  не писать, а рассказывать о себе священнику. В рассказе  о себе всегда  присутствует живое участие совести. Желание высказаться и тяжесть этого  помогают  что-то потом поменять в своей жизни. И конечно,  когда священник слышит живое слово покаяния,  его сердце  молитвенно  отзывается на это слово. В этот момент он чувствует душу кающегося  и  может помочь и советом, и молитвой.

 

Достигаешь момента, когда так ясно становится, что понимать-то, в сущности, нечего, что все «сложности» («он такой сложный человек, его нужно понять…») суть сложности мнимые.  Все это туман, разводимый нами, чтобы не оказаться лицом к лицу с одной реальностью – греха. Грешник может верить. «Трудности», «сложности», «проблемы» – пошлейшие алиби самодовольного себялюбца.

Грешник кается и обращается. Лжедуховный обречен на погибель.

               Протопресв.  Александр Шмеман

Время, отведенное для исповеди, это Божье время. Готовясь к Таинству покаяния человек должен думать,   прежде всего, о том, чтобы  предстать перед Богом таким, какой он есть. Мы обязаны донести свое покаяние до Бога во всей полноте, не искушаться на большую очередь, не   комкать исповедь, не стараться  говорить быстро.

Ожидая исповеди можно либо еще раз обдумывать свою жизнь, либо читать Евангелие,  а лучше всего читать правило к Причастию.  Я помню, что в юности эти длинные очереди меня ужасно тяготили, я от них очень уставал.  Но потом я изобрел очень хороший способ: пока идет очередь, читать правило к Причастию. Если это  войдет в обиход, прихожане не будут думать о том, торопиться им на исповеди или не торопиться, они будут  заняты хорошим молитвенным делом.

А для священника, который  стоит на исповеди,   это  крест, который он сам на себя взял. Люди, пришедшие к нему, это те, кого ему Господь послал. Священник может быть в этот момент уставшим,  невнимательным,  не  следует обращать на это внимания и  обижаться на него.

Намного важнее понять, как правильно исповедоваться, чтобы не превратить Таинство Покаяния в сеанс психотерапии, во время которого  можно просто облегчить душу или, как говорят, «разгрузиться». Ведь в таком случае священник предстанет не как свидетель покаяния, кем он, собственно, призван быть, а  как психотерапевт, которого можно нагрузить своими  проблемами, а потом успокоено отойти и жить дальше как ни в чем не бывало.

Избежать этого не всегда просто. Вместо  собственно исповеди и покаяния в грехе человек начинает описывать свое состояние, рассказывать, когда ему плохо и где  тревожно, как он  реагирует на события своей жизни. Самой исповеди здесь может быть немного, а описания своих переживаний – предостаточно. Человек может даже испытывать в этот момент очень глубокие угрызения совести, даже бичевать себя и  всячески обнажать, получая при этом от такого «самоедства» внутреннее удовлетворение и облегчение.

 Обычно, это происходит с людьми гордыми, с болезненной подозрительностью  относящимися ко всему окружающему. Свойственная им тенденция к самоедству не имеет никакого отношения к покаянию. Это нездоровое явление, которое надо стараться изживать. Чем проще человек, тем, как правило, действеннее и глубже его исповедь. И наоборот, чем рефлексивнее и запутаннее его внутренний мир, тем чаще исповедь превращается в беспочвенное кружение на одном месте. Такая рефлексия часто бывает следствием тщеславия, нежелания духовного труда, а иногда и проявлением психического заболевания.

Превращение Таинства исповеди в психоаналитическую беседу – это, конечно, очень большая проблема современных исповедей и  крест для духовников. Люди, склонные к подобной рефлексии, чаще всего путешествуют по приходам, задерживаясь у одного священника до тех пор, пока у того хватает терпения. С этими несчастными очень тяжело  общаться, выводить их из  такого состояния  крайне  неудобно, потому что сказать свое мнение прямо, значит –  страшно их обидеть, лишить  почвы под ногами.  Ведь по-другому  они жить не привыкли. Священник должен быть очень мужественным  и  хорошо знать этого человека, чтобы  с одной стороны отрезвить его, а с другой, не  отпугнуть его от себя.

Очень часто человек задает себе вопрос, насколько подробно нужно описывать и сам грех, и обстоятельства, в которых он был совершен. Об обстоятельствах жизни, которые обычно  приводят на исповеди, как некое оправдание и смягчение своей вины, говорить  имеет смысл только тогда, когда об этом  спрашивают, но минимально себя  оправдывая и стараясь   высказать их достаточно бесстрастно. Но если священник спрашивает об обстоятельствах, утаивать ничего не следует. И  ложный стыд перед духовником, и боязнь кого-то втянуть в эту историю и подвести других людей  не должны смущать сердце человека, потому что священник обязан все это сохранить в тайне. Во время Таинства исповеди он  должен найти в себе силы не поддаваться гневу или осуждению по отношению к  людям, которые явились  соучастниками греха или  его свидетелями. Хотя такое бывает, мы все люди  грешные Но постоянно хранить себя от подобных состояний и после исповеди  иметь ко всем людям ровное отношение –  это обязанность  священника.

Рассуждать о себе, конечно, надо. Святые отцы  говорят именно о такой глубокой исповеди помыслов, мыслей и состояний. Человек должен  исповедовать не только свои грехи, но и достаточно глубоко заглянуть в себя и увидеть не только греховные поступки, но и их корни. Но такая исповедь  –  всегда плод трезвенного отношения к себе.  Разница между самокопанием и внимательным анализом своих грехов вот в чем: в первом случае человек всегда пытается переложить ответственность за свою жизнь либо на священника, либо на обстоятельства, либо на других людей. А во втором случае человек  берет ответственность только на себя, и его исповедь – это всегда плод духовного труда, желания исцеления и решимости бороться с грехом.

 

В исповеди слабая память – не оправдание; забывчивость – от невнимания, несерьезности, черствости, нечувствительности к греху. Грех, тяготящий совесть,  не забудется.

               Священник Александр  Ельчанинов

Иногда люди, которые обладают хорошей памятью, жалуются на то, что они забывают грехи. Бывает и так, что человек, который, как ему казалось, подробно исповедался, вдруг начинает вспоминать грехи прямо перед Чашей. Это смущает сердца многих и даже заставляет  иногда со страхом от Чаши отойти. Насколько серьезно стоит беспокоится из-за этой забывчивости? По своему опыту я знаю, что забываются именно те грехи, в которых человек успел себя оправдать. Мне кажется, это является основной причиной  забвения грехов.

Можно ли совсем не беспокоиться из-за забывчивости? Конечно, нет. О своих грехах надо помнить и сокрушаться. Забвение своих грехов – это тоже некое поражение души, и если мы обнаружили его в себе, то надо  просить у Бога способности видеть и помнить свой грех.

Но, тем не менее, исповедь не измеряется количеством перечисленных грехов.  Профанация исповеди, формализация Таинства бывают чудовищны. Люди привыкают составлять списки грехов, совершенно не понимая, что Господь ждет от них исправления жизни и только этого. Можно много лет исповедоваться, называть все свои грехи, но ничего не изменить. А можно  не называя формально  грехов так  измениться, что они  просто исчезнут  потому, что ты  жизнь поменял,  другую дорогу избрал. Эти грехи сами по себе  слетят, как пыль  при сильном  ветре.

А есть люди, которым кажется, что чем больше грехов они на исповеди  перечислят, тем больше им простится. Они  стараются записать как можно больше грехов на всякий случай, потому что не верят самим себе и не доверяют Богу. Но ведь не от количества  же перечисленных грехов зависит прощение. Человек  становится другим, потому что  прилагает усилие для исправления себя, а не потому, что он формально  перечислил множество грехов, даже если они действительно имеют к нему отношение.

В словах Господа иди и впредь не греши (Ин.8, 11), – очень важно услышать этот призыв  «иди». И тот, кто после исповеди по-настоящему идет по пути спасения и борьбы с грехом, тот и перестает грешить. А тот, кто остается на месте с тетрадочкой для перечисления грехов, так и будет записывать их до конца своей жизни.  

 

Не верь слезам своим прежде совершенного очищения от страстей; ибо то вино еще не надежно, которое прямо из точило заключено в сосуд.

               Прп. Иоанн Лествичник

Часто на исповеди и при  подготовке к ней наша  эмоциональность  заслоняет собой духовность. Некоторые люди от природы очень эмоциональны,  слезы бывают  и от ложного умиления или от тщеславия.  Плач, как проявление духовного состояния,  может быть и невидимым и беззвучным, а может быть и   явным, как у  святых отцов, но к нам это отношения не имеет. Наши слезы –  проявление чувственное, не духовное, это определенное свойство наших эмоций,  сентиментальности, природной слезливости,  но отнюдь не духовности. К этому надо относиться трезво.

 Хотя, несомненно, бывает в нашем покаянии и настоящий плач, но это слезы человеческие, не более. У святых отцов сама природа слез  иная. Их слезы – это не   внезапный порыв, а бесстрастное состояние,  приблизиться к которому очень нелегко.

Иногда при подготовке к исповеди  человек переживает свои грехи и состояния очень эмоционально, а  в храме на службе  эмоциональность вдруг улетучивается,  столкнувшись с духовной реальностью, с настоящей молитвой, с живым присутствием святыни. И поверхностные душевные переживания, не способные нас изменить,  отступают,  остается  только самое главное. Если бы  наши слезы были  глубоким духовным переживанием, способным   нас изменить,  то они были бы нашей духовной константой, неизменным состоянием.

Вот  мы внешне, эмоционально  попереживали, что мы такие плохие, как нам нехорошо с собой, неприятно, мы растрогались от того, что осознали свою худость, помолились Богу,  умилились от этого, представили, как мы сейчас на исповеди  хорошо все это расскажем,   и  батюшка посмотрит, как мы каемся…  А  потом мы пришли на службу, а здесь воспевают Бога Живого, и Господь Живой перед нами предстоит, и  все наносное рассеивается. Осталось только то, что есть –  маленькое такое, не очень важное представление о себе самом.  Полезно это? Полезно это понимать.

  Хочешь или не хочешь, эмоции существуют. Другое дело, что мы можем их преображать в  настоящее чувство. Если эти эмоции остаются с нами и  нас изменяют, то они уже истинны.

 

Молчание есть тайна будущего века.

               Прп. Исаак Сирин

Помышления свои открывай не всем, но только тем, которые могут спасти твою душу.

               Прп. Антоний Великий

 Все знают, что существует такое понятие, как тайна исповеди, но обычно почему-то считают, что ее должен хранить только  священник. Но это не так. Тайна исповеди существует для всех. Самому   исповедующемуся тоже следует  хранить себя.

Мне кажется, тайна исповеди, прежде всего,  связана с  понятием  целомудренность: с  целомудренным отношением к своей духовной жизни и к духовной жизни другого человека. 

Конечно, мы имеем  полное право  раскрывать себя перед своим ближним, и в общем так это и бывало в древней Церкви,  когда христиане публично исповедовали свои грехи. Ведь человек кается не только перед Богом, но и перед людьми. Но Церковь довольно скоро отказалась от публичной исповеди, потому что она могла быть соблазном для других, и искушением от ближних самого человека.

На самом деле мало кому можно что-то  доверить. Скажешь одному: «Не говори никому», а он тут же передаст другому и тоже скажет: «Никому не говори». А  потом события твоей жизни возвращаются к тебе в совершенно ином свете, и ты понимаешь, что тебя  давно раздели, обсудили,  что теперь ты перед всеми предстоишь  в совершенно другом, искаженном  виде. 

Это очень сложный вопрос, конечно. Человек волен о себе рассказать, это его право. Но в духовном смысле лучше бы себя беречь еще и потому, что    иногда  рассказываешь о своих грехах без покаяния, а иногда даже с сочувствием ко греху. Бывает такое.   Мне кажется,  лучше всегда быть духовно целомудренным и прикровенным.

Такая сокровенность очень важна еще и потому,  что бес  не знает человека. Человек   для бесовской силы сокрыт. Скажем, не было сатане известно о воплощении Христа, он не знал, что Богочеловек – это Сын Божий (Его называли Сыном Божием, а Он называл Себя Сыном Человеческим). И в человека бес войти не может, если тот сам  каким-то образом этого не допустит через свои грехи, через свои страсти. «Демоны не знают наших сердец, как думают некоторые из людей, – говорит авва Евагрий, – Ибо Сердцеведец один сведый ум человечь... Но то из слов, какие произносятся, то по каким-то движениям тела они узнают многие из движений, происходящих в сердце».

И поэтому, все, что с человеком происходит, все его искушения,  ошибки, которые он потом сваливает на бесовскую силу, происходят потому, что человек сам открывает бесу знание о своей духовной жизни, выбалтывает себя. Иногда можно раскрыть себя  даже выражением лица. Бес может  узнать человека, искушая его помыслами. Он  пытается через них «зацепить» человека, и если тот входит с помыслом в общение, начинает разговор,  то   дорожка проложена, и сердце,  и помыслы открыты, все открыто для беса, и тогда он может человека победить. Но если человек умеет себя хранить, не празднословить, вести себя целомудренно и сокровенно, то, в общем, он неизвестен бесу, и тому тяжело подступиться к человеческому сердцу.

Человек недоступен бесу и во время исповеди, когда совершается Таинство покаяния.  Поэтому  надо достаточно тактично и особенно сокровенно относиться к своему внутреннему миру и опасаться обсуждать тайну исповеди и духовного руководства в беседе с людьми. Можно делиться, конечно, своими духовными переживаниями с близкими, но  это опять-таки должно носить характер сокровенности. Когда двое или трое собраны во Имя Христово (Мф.18,20), там бес не может присутствовать. Но когда что-то важное выбалтывается просто в празднословии, в осуждении,   в похвальбе или в тщеславии,  там, где к нашей откровенности примешивается хоть какая-то страстишка,  там,  будьте уверены, рядом окажется лукавый, который этим обязательно воспользуется.

Вообще, духовная жизнь человека не может быть открытой, показной. Человек должен хранить себя и свое таинственное общение с Богом.   Архимандрит Софроний говорит: «То малое или великое, что мне дано было пережить, есть дар милости Божией ко мне окаяннейшему из всех людей, и я считаю необходимым  хранить его, как бесконечно мне дорогое от постороннего взора, чтобы не быть окраденным».

 

Когда человек осознает грехи свои, решается на покаяние, то решает Бог суд Свой с человеком следующим решением: Аще будут грехи ваши, яко багряное,  яко снег убелю. (Исаия 1,16)

  Некоторые расстраиваются и  недоумевают, если священник на исповеди ничего им не говорит,  для них это как бы уже и не исповедь. Но совершенно не  обязательно ждать   от священника каких-то слов и наставлений. Человек, который   ждет этого, вероятно, подходит к исповеди с желанием  особого к себе отношения, чего быть не должно. Потом такое отношение  будет отягощать его, он будет стараться выглядеть перед священником  немножечко лучше, чем он есть на самом деле, будет  искать особенные слова  для исповеди, отвлекаться на человеческие отношения.

Не для каждого находятся слова у батюшки. Иногда он не знает, что сказать, потому что  ему не открывается что-то в самом человеке. А иногда священник хочет услышать   человека, и не слышит его, тогда остается только уповать на Господа и молиться, чтобы Господь как-то Сам помимо тебя все управил, открыл человеку все, что необходимо.  А потом что-то  прорывается, и ты вдруг  можешь сказать о человеке очень точные вещи.

Если  священник каждому  может что-то сказать на исповеди, это большой  священнический дар.  Замечательно, если такой дар есть. Когда слышишь от духовника на исповеди то, что касается твоей духовной жизни, это очень важно.  Старайтесь очень внимательно его слова к себе приложить. Иногда человеку  кажется, что это совсем не про него, или  что вообще не об этом идет речь. Но иногда священник замечает что-то такое, на что ты обратил мало внимания в своей исповеди. Прислушайтесь. Постаратесь запомнить это для себя. Это обязательно как-то   потом откроется, проявится.  

 А многие священники, даже старцы,  вообще ничего не говорят на исповеди. Но они умеют так  помолиться о человеке, так впустить его в свое сердце, что некоторое время спустя ему многое становится ясно.

Исповедь – прежде всего Таинство, в котором  человеку подаются силы на борьбу с грехом.  Самое  важное, что в этом Таинстве происходит, заключается  даже не в том, что его грехи прощаются,  и не в  том, что священник сказал, а в том, что в самом  Таинстве свидетельства перед Церковью  подаются благодатные силы наконец-то преодолеть себя. И  если мы этого не делаем,  это плохо. Человек оказывается готовым в любой момент потерять благодать, как после причащения, так и после  исповеди – после любого Таинства.

Таинственность исповеди, ее благодатность,    присутствие Духа Святого именно в том,  что человек не сам по себе от исповеди меняется, а получает силы для борьбы с грехом и уходит  полный  благодатных сил.  «Иди и больше не греши» – это значит, тебе Господь говорит:  «Начинай борьбу. Ты победишь, тебе даны силы». И  остальное зависит от нас, от нашей решимость и борьбы. Отошел от исповеди – начинается  битва.